Два месяца войны

 Публичный пост
9 мая 2022  271
Я не плачу... ⨯2 Дай обниму ⨯3

Прошло 60 дней. Прошло ровно два месяца с 24 февраля.

Этот пост ретроспектива тех двух месяцев моей жизни.

Область

Сегодня 25 апреля. Вчера мы снова ездили в Бородянку. В городок почти уничтоженный бомбами и артиллерией.

Все привычно.

Привычно проснулись рано утром в воскресенье, привычно невыспались. C привычным чувством усталости позавтракали и поехали в супермаркет. Привычно забили машину до состояния близкому к перегрузу настолько, что задний мост гудит от нагрузки во время езды по посеченным минными осколками дорогам.

Мы подъезжаем к закрытому гипермаркету на окраинах города, от которого идет дорога в Киевскую область. Неделю назад парковка возле него была забита автомобилями желающих поехать на уборку в Бучу. Теперь она снова пустует.

Одна половина четырехполосного шоссе ведущего за город перекрыта и движение в обе стороны направлено через оставшуюся половину и блокпост. Проезжая который и показывая документы, мы уже не отвлекаемся от диалога и обсуждения новостей. Я привычно говорю стандартную фразу: "Волонтеры. Везем гуманитарку".

Город вновь наполняющийся комфортом и безопасностью заканчивается за блокпостом. Это сразу чувствуется. Из залитых солнцем широких улиц по шоссе вы выезжаете в лес, в глубине которого остатки военной техники. Мы проезжаем разрушенные и соженные здания, блокпосты, противотанковые ежи.

И мост, в центре которого огромная дыра. Для того, чтобы его проехать необходимо вжаться в отбойник на крайней правой полосе и, наклонившись под 45 градусов в сторону дыры, проскочить его как можно быстрее. Люди проезжающие по нему в первый раз, снимают на видео этот процесс. Мы тоже так делали. Неделю назад нас просили держать дистанцию между автомобилями, чтобы не перегружать дорожное полотно. Теперь перед и до моста небольшие пробки. Жизнь, словно вода заполняет собой пустоты и возвращается туда, откуда она ушла два месяца назад.

По крайней мере тут, в отличии от Ирпеня, можно проехать. Там мост разрушен полностью.

Приходилось спешиваться и проходить по его остаткам, и настилам из бревен с деревянными палетами мимо брошенных вещей и сгоревших авто. Фотография людей прячущихся под мостом от артобстрела облетела весь интернет и западные СМИ. Мост никогда не был так популярен. Там же под ним рядом с брошенными колясками стоят такие же брошенные автомобили, к которым хозяева хотели вернуться.

Дорога в Бородянку пролегает через Бучу и когда неделю назад мы впервые въехали в нее, в груди возникло ощущение будто сердце замирало и начинало биться аккуратнее. Я немного пригибался к рулю и смотрел по сторонам. Само место казалось зловещим и ты ожидал увидеть те ужасы о которых ты слышал ранее. Не знаю чего я ждал. Там не было ничего особенного. Сгоревшие и посеченные осколками дома разве что.

Вид которых по прежнему не стал привычным. Некотоыре из них выгорели дотла и местами разрушены до основания. Чувства притуплены из-за неваспанности и насмотренности. Всякий раз кажется, что уже ничего не удивит. Но боль в груди остается до сих пор и от нее перехватывает горло, а ком подступает к кадыку. Я в который раз задаюсь вопросом о первопричинах всего этого. Злость? Ненависть? Телевизионное наваждение? Сотни неспрошенных вопросов "Зачем".

Со временем становится привычным чувство, что вопросов будет больше чем ответов. Нет никакого желания разбираться в мотивах подобных поступков. Пытаться как-то их объяснять выполнением приказов, групповой психологией или чем-то еще. Спорить с самим собой и воображаемым собеседником, искать хоть какой-то гуманизм в людях совершивших подобное. Лицо солдата в моем воображении юно, высокомерно уверенно в своем праве и безразлично к чужому горю. Оно заливается радостным смехом, выражая торжество осознания своей силы над нашим бессилием. Моим бессилием. Меня в которых раз привычно захлестывает ярость и сжимаются кулаки. Мне хочется зубами вцепиться в горло обидчику.

Через 60 дней руины воспринимаются как вещи в себе. Как что-то, что не требует дополнительных смыслов и обретает всякие объяснения в самом факте своего существования. Как явления природы. Вот руина. Вот осколки. Вот кладбище. Зачем что-то еще? Зачем дополнительные сущности? Зачем тратить время на объяснение абсолютного зла? Все предельно ясно. Мое нежелание разбираться... не существует аргумента способного нивелировать даже малую часть того, что я увидел своими глазами. Даже учитывая то, что я не был дальше Киевской области и Черниговской областей. Это чувство никогда не исчезнет. По крайней мере я не хочу этого.

Впрочем, это чувство не постоянно. После пары дней в уюте своего дома воспитанность и некая рациональность все-таки берут верх, и я словно забываю обо всем увиденном. Мне кажется, что это привелегии человека не побывавшего на фронте и не пережившего кошмаров Бородянки лично.

Когда мы впервые возвращались из нее в машине висела тяжелая тишина. Какое-то время я крепко сжимал руль, а потом в сотый раз начал монолог начинающийся с привычной фразы: "Я просто не понимаю как?". Постепенно я перешел на крик. Я ругался, спорил, что-то доказывал. Настя молча сидела рядом, смотрела в сторону и давала мне выговориться. Даже процесс переработки увиденных диких и непривычных вещей во что-то отсортированное и осознанное, обыденное, становится привычным.

Три пятиэтажных дома стоящих в ряд полностью уничтожены. Выгорели дотла, а секции внутри них обрушились до земли. На линолиуме свисает кусок пола. Видно чью-то кухню. У одного из домов огромный монстр откусил половину и из квартир выходивших на улицу и на центральную площадь остались только те, что окнами смотрят на площадь. Впрочем и квартир там тоже уже нет. Одни оконные рамы через которые все видно насквозь.

Какой силы были эти взрывы пробившие пять этажей советского бетона вплоть до подвалов и первых этажей?

Мне уже хорошо знакомы и эти вопросы, и эти эмоции. И мне кажется, что скоро я смогу предсказывать сколько времени нужно для того, чтобы они уляглись. Вспышка гнева длительностью до получаса и время до вечера, чтобы отпустило. Плюс-минус.

Когда мы вернемся сюда еще через неделю, наши друзья обратят внимание на то, что рядом с домами лежит искореженная ванная. Мы будем шутить, что она осталась относительно целой - значит в ней точно можно прятаться. Все как советуется экспертами по выживанию.

Финальный аккорд

Прошло 60 дней. Об этом мне говорит Настя по дороге обратно в Киев: "Сегодня ровно два месяца. Сегодня двадцать четвертое число".

Неделю назад в местном волонтерском чате было объявление о том, что мэру Бородянки требуется помощь в перезахоронении тел, т.к. он этим занимается самостоятельно и своими руками. В комнате на минуту повиснет молчание, Настя тяжело вздохнет и скажет: "Пиздец...".

Обычно ее словарный запас как человека с тремя высшими образованиями позволяет ей емко выразить свою мысль на плюс-минус пяти языках.

Неделей позже от местных я узнаю о том, что на стадионе где стояли русские войска нашли братскую могилу с телами без нагрудных жетонов и опознавательных знаков. Эта новость не вызывает эмоционального отклика и я начинаю всматриваться в лицо рассказывающего пытаясь понять какой реакции от меня ждут. Мне говорят, что хотят быть нормальными людьми и потому занимаются перезахоронениями. Пазл сложится. Мэр перезахоранивал не только тела украинцев.

Так на кладбищах моей страны появляются безымянные могилы оккупантов. А где-то рядом с ними будут могилы их жертв - мужчин, женщин, детей. Это можно принять за последний акт вандализма, финальный аккорд русского солдата. Как будто передвижных крематориев в Мариуполе было недостаточно.

Впрочем, Александр лежа в гробу с пустыми руками наверняка что-то знал - во смерти все равны и приходят к ней в одинаковом состоянии. Даже если просишь устлать путь похоронной процессии золотом и серебром.

Прошло 60 дней. Большие группы людей собираются и ездят по городам области на уборку. Так мы попали в Ирпень.

В кусках обвалившегося фасада одного из домов мы находим и собираем документы которые вынесло взрывом на улицу. Возможно они кому-то еще пригодятся. Возможно, кто-то однажды вернется и немного обрадуется тому, что не надо получать дубликаты регистрационных документов на свое ООО по производству фильмов.

Кто-то выставляет три пары обуви на дырявую газовую трубу идущую вдоль стены - две пары женской обуви, одна мужская и одна детская на фасаде искалеченного дома. На улице первые дни весны, уже тепло и обувь ярко освещена солнечным светом. Я спрашиваю Настю хочет ли она услышать мрачную шутку. Она соглашается и я, показывая пальцем на обувь говорю ей что это украинская коллекция весна-лето 2022. Она усмехается, но лишь мимолетно. Так быстро, будто приподнявшиеся уголки губ уносит с собой весенний ветер. Улыбка исчезает и вместо нее остается серьезное и грустное лицо. Она мрачно соглашается.

Я думаю стоит ли сфотографировать обувь и поделиться своим юмором с кем-то еще. Но отбрасываю эту идею как ненужную. Комкаю словно лист бумаги и выбрасываю в мусор, к белому пенопласту фасадного утеплителя, кускам стен и осколкам оконных стекол. Потом приедет экскаватор в ковш которого мы все это закинем лопатами. Он погрузит в самосвал, который отвезет результаты нашего труда куда-то, где лежат другие такие же артефакты светлого прошлого.

Прошло 60 дней. По всей Киевской области до сих пор находят мины и снаряды. Один студент из нашей волонтерской группы в Ирпени решает, что вынести в руках не взорвавшуюся минометную мину со двора дома на проезжую часть - это хорошая идея. Мы шутим, что он бессмертный и что он договорился о чем-то с Богом. Не спросив за нас.

Кто-то запер собаку в ларьке возле остановки. Те же студенты выламывают кусок двери и кормят огромную кавказскую овчарку остатками сосисок. Они с юной наивностью просят полицейского приехавшего по вызову о мине привлечь к ответственности людей закрывших собаку. Полицейский, одетый в бронежилет и держащий на груди автомат, с огромным удивлением смотрит на студентов и немного растягивая гласные переспрашивает: "К ответственности?".

Прошло 60 дней. Последние две недели я не высыпаюсь, постоянно зеваю, рассеян. Все словно в тумане. Во сне я дерусь и спорю. Я помню, как хрустел чей-то кадык между указательным и большим пальцем. Во сне он был словно небольшой сухарь. Помню как гнался за кем-то. Во сне я видел как моя девушка выпрыгнула в окно. Я видел это очень четко, будто на картине гиперреалистов. Белое полупрозрачное платье. Синее небо, белая стремянка возле подоконника. После моих слова она молча разворачивается и держа ровную спину делает один шаг на лестницу, второй на подоконник и третий шаг уже за окно. Ветер раздувает ее волосы, она на секунду зависает в воздухе и резко уходит вниз. Я бросаюсь к окну зная, что ничего не вернуть и вижу внизу ее, лежащую на асфальте в странной позе. Это самое страшное, что я видел во сне.

Война. Война везде. У меня спазмирована спина. На шестидесятый день я почувствовал, что устал. По настоящему. Для меня борьба с ней стала частью жизни. Для кого-то она стала жизнью по определению.

Прошло 60 дней. Выезжая из Киева, который постепенно возвращается к жизни и въезжая туда, где прошла война, проникая в это пространство словно жук-короед в огромное дерево туда, где труха и разложение, я чувствую как при виде руин в груди нарастает чувство комфорта. Будто та самая труха, сырость и распад гарантируют какую-то стабильность и предсказуемость. Предсказуемость, которую обычный город дать был не в состоянии. Постоянные воздушные тревоги были обыденностью. Как и чувство опасности, несколько рюкзаков с вещами стоящие в углу, запас еды, воды и бензина. Ты привыкаешь к этому. Однажды на балконе я в одиночестве пил бурбон с апельсиновым соком под Kae Tempest - Salt Coast, сирену, автоматные очереди, звуки РСЗО, взрывы ПВО и сумерки. Круче пьянки не будет никогда. Never ever.

И когда город возвращается к мирной жизни я, давший себе обещание не обвинять уехавших из него незнакомых мне людей в малодушии и безразличии, с трудом нахожу в нем место. И мне кажется, что оно где-то там, где война, страх и разрушения. А я и Настя, и тысячи таких как мы, словно светлячки пытаемся ее отогнать своим светом.

Через две недели откроется наш любимый бар и Настя краем уха услышит фразу: "Пока была война, я месяц была в Польше". Половину войны они пропустили и для них она уже закончилась.

Прошло 60 дней и я пытаюсь работать. За две недели я проделал объем работы который раньше мог сделать за пару дней. Не работается. Все время лезу в новости, волонтерские чаты и переписки - отвечаю, ищу, консультирую. Помогаю. Помогаю и избегаю возвращения к нормальной жизни. Вечером я спрошу Настю: "Это у меня за два месяца почти не было выходных?". Настя ответит, что за исключением нескольких дней когда мы вынужденно сидели дома, я постоянно волонтерил. Да и даже в те дни, я в основном переписывался, планировал, искал.

В моей голове на мгновение вспыхнет мысль, что волонтерство когда-то бывшее защитой от признания того, что нормальной жизни больше нет, теперь больше не должно давать такой защиты. И что необходимо снова расширять зону комфорта - мечтать, планировать, смеяться... жить. Несмотря на то, что каждый раз видя искореженные и обгоревшие куски металла торчащие из разрушенных домов невольно представляешь как они режут тебе руки и грудь. Режут что-то внутри. От этого становится больно и не хочется возвращаться обратно. Что если там где раньше была жизнь теперь такие же руины? Как можно вернуться? Во что? После урагана мыслей я присмотревшись пойму, что пустоты уже нет. Она давно органично заполнена чем-то новым - осторожной уверенностью в светлом будущем и готовностью за него бороться.

Прошло 60 дней. На 61 мы пойдем в офис. Будет светить солнце. На улице хорошая погода.

Жизнь идет

Жизнь идет. Она как вода заполняет собой ту пустоту в которой за два месяца прочно обжились звуки сирен, взрывов и двигателей военной техники. На улице все больше людей, открываются магазины и кафе. Появляется общественный транспорт. Несмотря на предостережения городской власти люди возвращаются в город. Слышен смех и гул просыпающегося и оживающего мегаполиса. Люди обмениваются новостями и шумно обсуждают кто и как прятался от войны вдалеке от городов бывших рядом с линией фронта. Если рядом с такой компанией появляются люди которые никуда не уезжали и обсуждающие как они пережили последние два месяца, окружающие замолкают и прислушиваются к говорящим.

Война по прежнему злобно выглядывает из-за углов пытаясь забирать себе все возможное внимание. Но с каждым днем у нее это получается все хуже.

Аватар 💀 Юзер-зомби
💀 Юзер-зомби @deleted
None[object Object]

Аккаунт-заглушка для удалившихся или куда-то пропавших юзеров

2 комментария 👇

О, эти монологи, я веду их без конца в своей голове

Ведь сколько денег, сил и времени стоит построить школу, больницу или мост. Города собирают бюджеты, обсуждают к какому году они закончат ремонт того или этого или построят что-то новое. Как можно вот так раз, и бомбой и разрушить то, что с такими затратами создается? А кто все это будет восстанавливать? Они об этом думают? Ну кто они, — хохочет внутренний голос.

Мимо едет компания подростков на самокатах, у девочки на лице маска Путина с прорезями для глаз. Мне хочется спросить, в каком смысле она ее носит. Неделями веду диалог с давно уже скрывшейся во дворах девочкой, спрашиваю понимает ли она, что значит Z, понимает ли ребенок, что такое танк, что такое смерть, вот смерть, по-твоему, это как? Как он думает, больно ли человеку, в которого бабах из танка? Наверное, дети скажут мне, что смерть это для плохих людей, а вдруг, дети, кто-то завтра скажет, что плохие – это вы? Может быть тут есть над чем подумать?

Защита Донбасса, вопрошаю я в голове старшее поколение, а зачем тогда стреляют по Одессе? Где Донбасс, а где Одесса? 221, 223, 225 - только цифра счетчика погибших детей меняется в моих внутренних монологах от недели к неделе. Ведь это только погибшие от прямых действий, а есть косвенное влияние – кому-то по бытовой проблеме не смогли вовремя оказать помощь, кто-то не родился. Кажется, дети должны звучать убедительнее взрослых, но может предъявить тысячи мертвых российских военных, это будет им ближе? Там нацисты, подвиг, ради вашего будущего, — хохочут мне мысленно в лицо.

Варю кофе и думаю, иду по улице думаю, торчу в телефоне, а, опять думаю, да сколько можно, обрываю себя и через 5 минут обнаруживаю препирающейся с воображаемым собеседником про бессмысленность и нелогичность всего происходящего. Что они будут делать с этими территориями? Как, по их мнению, будут вести себя люди, живущие там? Зачем? Кто будет все это восстанавливать? Зачем рушить города, ведь столько денег собирают, чтобы за несколько лет построить одну больницу…

Устало отмахиваюсь от обвинений, которые мне лично никто не предъявляет. Про не уследили, не предотвратили, не проголосовали, не протестовали, не сделали, не сделали, не сделали, твари. Кровища на ваших руках. Погружаюсь в мысли как можно наиболее эффектно убиться, чтобы был резонанс, где разместить надпись, где сделать, чтобы побольше народу, но и не помешали. Зло обрываю дикие мысли. Через 5 минут думаю, что сесть не такая плохая идея, там не надо думать про оплату счетов, есть библиотека, можно самоорганизоваться в камере и проводить с пользой время. Ты ебанулась, — снова устало думаю я.

По праву рождения на территории я убийца. А чем отличаются люди +- 70 км от разных сторон границы, а, а? Они же одинаковые, нет ли тут какой ошибки? Никакой ошибки, сдохни, тварь, — голосами из интернета.

«Но ведь как-нибудь это все наладится?», — срываюсь и в сотый раз спрашиваю у знакомых. «Нет, никак, не в ближайшее десятилетие», — отвечают в основном те, кто уехал или оформляет визу. «Как-нибудь», — говорит, кто остается.

  Развернуть 1 комментарий

@MarinaK, практически пост получился. :) Вышла хорошая беседа монологами.

  Развернуть 1 комментарий

😎

Автор поста открыл его для большого интернета, но комментирование и движухи доступны только участникам Клуба

Что вообще здесь происходит?


Войти  или  Вступить в Клуб